Юрий Яковлев Сердце земли

Посвящается моей мамы, Людмиле Алексеевне Филиной.

На границе марта и апреля небо наливается океанской голубизной, а снег становится кристаллическим и шуршит под ногами большим береговым песком. Верхняя розоватая шкурка бересты лопнула и трепещет на ветру, как папиросная бумага. Солнце слепит и, когда ветер стихает, нежно прижаривает в щеку. Но Юрий Яковлев Сердце земли главное, все вокруг заполняется крепким живым настоем пробуждающейся земли. Этот настой кружит голову, и, когда вдыхаешь его всей грудью, разливается по телу, и потаенной радостью отдается в сердечко. Ты ощущаешь, как в для тебя просыпаются юные силы и возвращают к наилучшей поре жизни.

И ты вспоминаешь мама.

Я запомнил свою мама седоватый Юрий Яковлев Сердце земли и усталой. Малыши никогда не запоминают мама юный, прекрасной, так как осознание красы приходит позднее, когда материнская краса успевает увянуть.

Я запомнил свою мама седоватый и усталой, а молвят, она была красива. Огромные задумчивые глаза, в каких проступал свет сердца. Ровненькие черные брови, длинноватые реснички. На Юрий Яковлев Сердце земли высочайший лоб спадали дымчатые волосы. Таковой я лицезрел ее на выцветшей фото — молодая сестра милосердия, красноватый крестик на белоснежном платке.

До сего времени слышу ее негромкий глас, неторопливые шаги, ощущаю бережное прикосновение рук, шершавое тепло платьица на ее плече. Это не имеет дела к возрасту, это — вечно.

Детки никогда не Юрий Яковлев Сердце земли молвят мамы о собственной любви к ней. Они даже не знают, как именуется чувство, которое все посильнее привязывает их к мамы. В их осознании это вообщем не чувство, а что-то естественное и непременное, как дыхание, утоление жажды.

Но в любви малыша к мамы есть свои золотые деньки. Я пережил их Юрий Яковлев Сердце земли в ранешном возрасте, когда в первый раз понял, что самый нужный человек на свете — мать. Я не отходил от нее ни на шаг. Страшился заснуть: вдруг она уйдет? А когда пробуждался, то первой моей идеей было: где мать? В те деньки я стал небольшим рыцарем, а мать Юрий Яковлев Сердце земли была моей прелестной дамой. Я размахивал древесной шпагой, готовый в всякую минутку вступиться за маму. Она ощущала это. Она была счастлива.

Память не сохранила практически никаких подробностей тех дальних дней. Я знаю об этом собственном чувстве, так как оно до сего времени теплится во мне, не развеялось по Юрий Яковлев Сердце земли свету. И я берегу его, так как без любви к мамы в сердечко — прохладная пустота.

…Дама, которая слышит 1-ый вздох собственного малыша, и дама, которая слышит его последний вздох, — два различных человека. Различных — как счастье и горе, добро и зло, жизнь и погибель. Но эти два человека соединились в одном величавом Юрий Яковлев Сердце земли существе, имя которому — мама.

Я никогда не называл свою мама мамой, матерью. У меня для нее было другое слово — мамочка. Даже став огромным, я не мог поменять этому слову. Я пробовал именовать ее «мама», но с губ кроме моей воли слетало все то же нежное, детское — «мамочка». У меня Юрий Яковлев Сердце земли отросли усы, появился бас. Я смущался этого слова и на людях произносил его чуток слышно.

Последний раз я произнес его на влажной от дождика платформе, у красноватой солдатской теплушки, в давке, под звуки тревожных гудков паровоза, под вопль команды "по вагонам!". Я не знал, что навечно прощаюсь с мамой Юрий Яковлев Сердце земли. Не знал, что с мамой вообщем можно попрощаться навечно. Я шептал «мамочка» ей на ухо и, чтоб никто не лицезрел моих мужских слез, вытирал их о ее волосы… Но когда теплушка тронулась — не выдержал. Запамятовал, что я мужик, боец, запамятовал, что вокруг люди, огромное количество людей, и через Юрий Яковлев Сердце земли грохот колес, через бьющий в глаза ветер заорал:

— Мамочка! Мамочка…

Но она уже не слышала.

На белоснежном снегу красноватый гибкий прутик вербы появляется жилкой, в какой бьется кровь. Рядом с красноватой жилкой — голубая. Это вешнее солнце растопило снег и вызвало к жизни родничок талой воды. Красноватая артерия и Юрий Яковлев Сердце земли голубая весна. Равновесие жизни.

Струя талой воды исчезает под настом и опять выходит на поверхность, издавая радостный булькающий звук. Отлично наклониться к мартовскому источнику и сделать глоток. Молвят, кто пьет талую воду, становится сильней и долговечней.

Никто, как мама, не умеет так глубоко скрывать свои мучения и муки. И никто Юрий Яковлев Сердце земли, как малыши, не умеет так хладнокровно не замечать того, что происходит с мамой. Она не сетует, — означает, ей отлично. Я никогда не лицезрел слез собственной мамы. Никогда в моем присутствии ее глаза не увлажнялись, никогда она не посетовала мне на жизнь, на боль. Я не знал, что это было милосердием Юрий Яковлев Сердце земли, которое она оказывала мне.

Когда на посту было очень холодно, мы подходили к трубе землянки и грелись в теплом низком дыму. Он оплетал замлевшие ледяные лица горьковатым мягеньким теплом. Жаль, что этим теплом нельзя было дышать. Еще когда удавалось раздобыть картошку, мы нанизывали ее на проволоку и Юрий Яковлев Сердце земли опускали в трубу. Картошка пропекалась ровно и смачно. Мы оттирали ее от сажи снегом и ели. Мы всегда были голодны. Нам всегда было холодно. Исключительно в бою у орудий забывали о голоде и холоде. И еще — когда получали из дома письма.

Но было у писем из дома одно необыкновенное свойство, которое каждый Юрий Яковлев Сердце земли открывал себе и никому не признавался в собственном открытии. В самые трудные минутки, когда казалось — все кончено либо кончится в последующее мгновение и нет уже ни одной зацепки за жизнь, мы находили в письмах из дома НЗ — неприкосновенный припас жизни. Припаса хватало навечно, его сберегали и Юрий Яковлев Сердце земли растягивали, не надеясь восполнить его в скором времени.

У меня не сохранились мамины письма. Я не запомнил их назубок, хотя перечитывал 10-ки раз. Но в памяти живая картина жизни родного дома, которая появлялась из маминых весточек.

Я лицезрел нашу комнату с большой кафельной печью. Печь горела, и из нее Юрий Яковлев Сердце земли тянуло жарким духом смолистых дров. Дрова пощелкивали, и на пол падали оранжевые угольки. Мать наклонялась и стремительно, чтоб не обжечь пальцы, подхватывала уголек и кидала его в печь. Когда дрова прогорали, она помешивала угли кочергой и ожидала, когда над ними пропадет голубоватый огнь. Позже плотно захлопывала медную дверцу. Скоро белоснежный кафель Юрий Яковлев Сердце земли накалялся. Мать прижималась к нему спиной и закрывала глаза.

На ледяном ветру я лицезрел ее у печки с закрытыми очами. Это видение появлялось ночкой на посту. У меня в кармашке лежало письмо. От него веяло дальним теплом, пахнувшим смолистыми дровами.

Это родное тепло было посильнее ветра.

Когда от Юрий Яковлев Сердце земли матери приходило письмо, не было ни бумаги, ни конверта с номером полевой почты, ни строчек. Был мамин глас. Я слышал его даже в грохоте орудий.

Дым землянки касался щеки, как дым родного дома.

Под Новый год я увидел у себя дома елку. Мать тщательно говорила в письме о елке Юрий Яковлев Сердце земли. Оказывается, в шкафу случаем нашлись елочные свечки. Недлинные, разноцветные, похожие на отточенные цветные карандаши. Их зажгли, и с еловых ветвей по комнате разлился ни с чем же не сопоставимый запах стеарина и хвои. В комнате было мрачно, и только радостные блуждающие огоньки замирали и разгорались, и меркло мелькали золоченые грецкие Юрий Яковлев Сердце земли орешки.

Я лежал на снегу в тяжеленной каске, в подшлемнике — в шерстяном опущенном забрале, в шинели, затвердевшей от талого снега, а осколки снарядов гулко плюхались на землю — огромные рваные кусочки металла. Вот один свалился совершенно рядом… Пылай, елка. Мелькайте, позолоченные орехи. Отлично, что кое-где около матери есть островок Юрий Яковлев Сердце земли мира, где все как и раньше. Тепло и тихо. И мать в неопасном месте. И единственная ее тревога — это я.

Старенькые часы идут и лупят полночь. Сверчок, чудом поселившийся в городской квартире, работает на стрекочущей машинке. Ковш Большой Медведицы стоит на крыше дома, что напротив. Пахнет хлебом. Тихо Юрий Яковлев Сердце земли. Елка погасла. Печка жгучая.

Позже оказалось, что все это было легендой, которую умирающая мать сочинила для меня в ледяном доме, где все стекла были выбиты взрывной волной, а печки были мертвы и люди погибали от осколков. И она писала, умирая. Из ледяного блокадного городка слала мне последние капли собственного тепла, последние Юрий Яковлев Сердце земли кровинки.

Она не просто голодовала. В нее стреляли голодом. Это не был голод недорода. Это был смертельный голод, фашистский голод. Голод — обстрел, голод — бомбежка, голод — пожар.

А я поверил легенде. Держался за нее — за собственный НЗ, за свою запасную жизнь. Был очень молод, чтоб читать меж строк. Я Юрий Яковлев Сердце земли читал сами строчки, не замечая, что буковкы кривые, так как их выводила рука, лишенная сил, для которой перо было томным, как топор. Мама писала эти письма, пока билось сердечко.

Последнее письмо пришло в мае.

Чем больше черпаешь из колодца воды, тем свежее она и обильнее. От нее Юрий Яковлев Сердце земли веет запахом глубочайшей земли и устойчивым холодом талого снега. Каждый глоток колодезной воды сладко снимает жажду и заполняет бодростью. Днем солнце всплывает со дна, вечерком — погружается на дно. Так живет колодец.

Если же в полутемном срубе не звенит ведро и рассыпанные звенья цепи не натягиваются тетивой, а заржавевают от бездействия Юрий Яковлев Сердце земли, если ворот забавно не скрипит под рукою и сорвавшиеся капли серебряными монетами не падают назад в звонкую глубину — источник перестает лупить, колодец затягивается илом, чахнет. Наступает погибель колодца.

С нашествием неприятеля появились мертвые колодцы. Они погибали совместно с людьми. Мертвые колодцы были похожи на незарытые могилы.

Сейчас колодцы оживились Юрий Яковлев Сердце земли, точнее, их воскресили люди — живы, пришедшие на замену мертвым. Забавно звенят ведра, и цепи поблескивают на солнце, освобожденные от ржавчины прикосновением огромного количества рук. Колодцы поят людей, скотин, землю, деревья. Они льют воду на раскаленные темные камешки банек, и мягенький, захватывающий дух пар делает свое незапятнанное дело, оседая Юрий Яковлев Сердце земли каплями на вялой пахнущей листве березовых веников.

Колодцы оживились. Но тот, кто умер на войне, — умер надолго.

Я взял в руки тяжелое прохладное ведро, медлительно поднес его к губам и вдруг увидел себя мальчиком. Нескладным, нестриженым, со ссадиной на лбу, с облупившимся носом. Этот мальчик смотрел на меня из ведра Юрий Яковлев Сердце земли с водой. Я держал в руках свою давнишнюю жизнь. Она была нелегкой. Руки начали немного дрожать, и по воде пошли морщинки: мой небольшой двойник крючил морды и подсмеивался нужно мной — приличным, взрослым, городским.

Я наклонился к ведру и сделал глоток. Мальчик тоже глотнул. Так мы пили вдвоем смачную колодезную Юрий Яковлев Сердце земли воду, как будто поспорили, кто кого перепьет.

Меня стал сердить мальчик. Я с наслаждением испил бы все ведро, чтоб не созидать его. Пить я больше не мог — мне уже свело зубы от холода, — я размахнулся и вылил воду на дорогу. И угодил в курицу, которая недовольно закудахтала и побежала прочь Юрий Яковлев Сердце земли. Я вылил воду, но двойник остался. И когда я шел по деревне, он всегда давал о для себя знать.

Я вдруг ощутил, что длительное время не помнил многих событий собственной прежней жизни. Люди, с которыми я жил когда-то рядом, отодвинулись далековато в место, а их очертания Юрий Яковлев Сердце земли стерлись. Образовался провал. Пустота, от которой мне стало не по для себя. Сейчас этот нестриженый, со ссадиной на лбу приблизил дальнее время. Я увидел свое детство со обилием подробностей.

Я вспомнил щели в бревнах над моей кроватью, сенник на лавке, занавески, прибитые обойными гвоздями, печную заслонку с отклепавшейся ручкой, рогатые Юрий Яковлев Сердце земли ухваты. Я услышал скрип половиц — у каждой собственный особенный звук: старенькые потрескавшиеся доски были кнопками какого-то загадочного инструмента. Я реально ощутил запах топленого молока — клейкий, кисло-сладкий запах, который внезапно вытекал из печи и теснил из дома все другие запахи.

Я увидел маму. У колодца, с запотевшими Юрий Яковлев Сердце земли ведрами. В соломенных лучах солнца.

Мой дедушка, Алексей Иванович Филин, был родом с Белоснежного озера. Двенадцатилетним мальчиком он пришел в Питер и вспять в деревню уже не возвратился. Жил тяжело. Много работал. После революции стал Героем Труда. Городская жизнь не уничтожила в нем деревенского корня. Время от времени с грустью говорил о Юрий Яковлев Сердце земли молочной воде Белоснежного озера, о пчелах, о лошадях, о том, как в деревне в большенном чане варят домашнее пиво. Время от времени, под хмельком, дедушка пел свои деревенские малословные песни.

Каждое лето мы с матерью ездили в деревню.

Городской человек изредка встречается с землей. Земля укрыта от Юрий Яковлев Сердце земли его глаз каменными плитами, застывшей лавой асфальта. Она лежит в глубине темная, бурая, красноватая, серебристая. Она задержала дыхание и затаилась. Городской человек не знает, чем пахнет земля, как она дышит в различные времена года, как мучается от жажды, как рождает хлеб. Он не чувствует, что вся его жизнь, его Юрий Яковлев Сердце земли благополучие зависят от земли. Но переживает за сухое лето, не радуется обильному снегопаду. А время от времени опасается земли, как смутной, незнакомой стихии. Тогда и в душе стихает нужное, естественное чувство сыновней любви к земле.

В деревне мы с матерью прогуливались с босыми ногами. Сначала это было достаточно Юрий Яковлев Сердце земли тяжело. Но равномерно на ногах образовались естественные подошвы, и ноги не стали ощущать маленькие уколы. Эти подошвы правильно служили мне — не снашивались, не протирались. Правда, их часто приходилось заливать йодом. А перед сном — мыть.

Мама приучила меня к земле, как птица приучивает собственного птенца к небу, а белоснежная медведица Юрий Яковлев Сердце земли приваживает медвежонка к морю. На моих очах темная земля становилась зеленоватой, позже расплескивалась легкая голубизна, позже мелькала бронза — так рождается лен. Мы с матерью дергали лен. Мать ловко скручивала жгут и вязала снопы-коротышки. У нее на голове был белоснежный платок, как у деревенских.

Время от времени мне поручали пасти Юрий Яковлев Сердце земли корову Лыску. Тогда приходилось подниматься очень рано. И я сердился на Лыску, что она не отдала мне подремать, шагая по прохладной травке, дулся на нее. Мне даже хотелось стукнуть ее прутком… Она шла медлительно, с коровьим достоинством, а самодельный жестяной колокольчик глухо потренькивал на ее шейке.

Позже, в роле, я Юрий Яковлев Сердце земли отходил. Я приближался к корове и прижимался к ее теплому дышащему боку — нагревался. Время от времени я говорил с Лыской. Говорил ей целые истории. Лыска не перебивала меня, она искусна пристально слушать и беззвучно кивала головой.

Голова у нее томная, большая. А глаза, огромные мокроватые глаза, были кое-чем Юрий Яковлев Сердце земли раздосадованы. Лыска неприметно подходила ко мне и тыкалась в щеку розовым носом. Ее дыхание было звучным и теплым. Она относилась ко мне покровительственно, как к теленку.

Периодически я испытывал приливы любви к нашей корове. Тогда я уходил с ней далековато в поле, где росли клеверная кашка и Юрий Яковлев Сердце земли горошек. Искал глубочайший буерак, опускался по крутому склону и рвал для нее вкусные зеленоватые побеги. Я сооружал «дымок»: зажигал сухие гнилушки в консервной банке и размахивал около Лыски, чтоб слепни и шершни не одолевали ее. Лыска становилась священным животным, а я служкой с кадилом. Позже Лыску пришлось реализовать. Когда Юрий Яковлев Сердце земли ее уводили со двора, она рыдала. Все понимала. Испытывала горе. Тогда и я отдал для себя слово, что, когда вырасту и буду зарабатывать средства, куплю Лыску назад. Я обещал это Лыске.

Нестриженый, со ссадиной на лбу, смотревший на меня из ведра, напомнил мне об этом невыполненном обещании. Он глумился Юрий Яковлев Сердце земли нужно мной и молчком, непрощающе упрекал в том, что я околпачил Лыску. Обещал приобрести назад и не купил.

Вообщем мой нескладный двойник почти все напоминал мне.

Я как-то спросил маму:

— У меня сердечко сияет?

— Ну как оно может сиять, — сделала возражение мать.

Я увидел светящееся сердечко в кузнице. Кузница стояла Юрий Яковлев Сердце земли на краю деревни. От нее тянуло запахом угольного дыма, и она сотрясалась от гулких прерывающихся ударов. Я услышал, как с хрипом дышат кожаные мехи и как от их дыхания в горне с легким свистом просыпается в углях огнь.

Кузнец был раздет до пояса. Его тело поблескивало от пота Юрий Яковлев Сердце земли. На влажной груди отражалось пламя горна. Кузнец взмахивал молотом, откидывал корпус вспять и с силой обрушивал удар на кусочек раскаленного железа. И всякий раз блик пламени содрогался. Я решил, что это просвечивает сердечко. Оно пылает снутри и просвечивает через грудь.

Я показал маме светящееся сердечко.

— Видишь? — произнес я шепотом.

— Вижу Юрий Яковлев Сердце земли.

— От чего же оно сияет?

Мать пошевелила мозгами и тихо произнесла:

— От работы.

— А если я буду работать, мое сердечко будет сиять?

— Будет, — произнесла мать.

Я здесь же принялся за дело. Я наносил дров, поворошил сено и даже вызвался пойти за водой. И всякий раз, закончив дело Юрий Яковлев Сердце земли, спрашивал:

— Сияет?

И мать кивала головой.

И еще нестриженый двойник со ссадиной на лбу напомнил мне, как он отыскал на земле осколок снаряда и показал маме:

— Смотри, какой камень!

— Это не камень, — ответила мать. — Это осколок снаряда.

— Снаряд разбился?

— Он лопнул на огромное количество осколков.

— Для чего?

— Чтоб убивать.

Я Юрий Яковлев Сердце земли бросил осколок на землю и опасливо покосился на него.

— Не страшись, — произнесла мать, — он уже никого не уничтожит. Он сам мертвый.

— Откуда ты знаешь? — спросил я маму.

— Я же была сестрой милосердия.

Я смотрел на маму, как на незнакомую. Я не мог осознать, какое отношение имеет сестра милосердия к Юрий Яковлев Сердце земли маме.

В то дальнее мгновение ни она, ни я не могли даже представить для себя, что через 10 лет я буду лежать на земле в шинели, в каске, с винтовкой, прижатой к боку, и в меня будут лететь такие камешки с наточенными краями. Не мертвые, а живы. Не для жизни Юрий Яковлев Сердце земли, а для погибели.

По-настоящему земля открылась мне на войне. Сколько земли перекопал, перелопатил я за войну! Я рыл окопы, траншеи, землянки, ходы сообщения, могилы… Я рыл землю и жил в земле. Я вызнал спасительное свойство земли: под сильным огнем прижимался к ней в надежде, что погибель минует Юрий Яковлев Сердце земли меня. Это была земля моей мамы, родная земля, и она хранила меня с материнской верностью.

Я увидел землю так близко, как ранее никогда не мог узреть. Я приблизился к ней, как муравей. Она липла к моей одежке, к подметкам, к лопате — я весь был намагничен, а она стальная. Земля была Юрий Яковлев Сердце земли мне и убежищем, и постелью, и столом, она гремела и погружалась в тишину. На земле жили, погибали, пореже рождались.

Один, только один раз земля не уберегла меня.

Я очнулся в тележке, на сене. Я не ощутил боли, меня истязала нечеловеческая жажда. Пить желали губки, голова, грудь. Все, что было во Юрий Яковлев Сердце земли мне живого, желало пить. Это была жажда пылающего дома. Я сгорал от жажды.

И вдруг я пошевелил мозгами, что единственный человек, который может меня снасти, — мать. Во мне проснулось забытое детское чувство: когда плохо, рядом должна быть мать. Она снимет жажду, отведет боль, успокоит, выручит. И я Юрий Яковлев Сердце земли стал ее звать.

Тележка грохотала, заглушая мой глас. Жажда запечатала губки. А я из последних сил шептал незабвенное слово — мамочка. Я звал ее. Надеялся на нее, как на бога, Богоматерь, Человекоматерь, Мама.

Я знал, что она отзовется и придет. И она появилась. И сходу смолк грохот, и прохладная живительная вода Юрий Яковлев Сердце земли хлынула гасить пожар: текла по губам, по подбородку, за воротник. Мать поддерживала мою голову, осторожно, опасаясь причинить боль. Она поила меня из прохладного ковшика, отводила от меня погибель.

Я ощутил знакомое прикосновение руки, услышал родной глас:

— Сынок! Сынок, родненький…

Я не мог открыть глаза. Но я лицезрел мама. Я Юрий Яковлев Сердце земли узнавал ее руку, ее глас. Я оживился от ее милосердия. Губки разжались, и я шепнул:

— Мать, мамочка…

Во мне накопилось много слов. Они распирают мне грудь, стучат в висок. Они рвутся наружу, на свет, на бумагу. Но они зеленоватые. Их рано срывать с ветки. Я мучаюсь и жду Юрий Яковлев Сердце земли, когда они созреют.

В детстве рвут зеленоватые яблоки, так как не хватает терпения дождаться, пока они созреют. Рвут, и едят, и получают острое наслаждение. Сейчас зеленоватые яблоки сводят рот.

Но нельзя выдерживать слова до приторности. Время от времени нужно отыскивать озорную удовлетворенность в зеленоватых яблоках и в зеленоватых словах.

Моя мама Юрий Яковлев Сердце земли лежала в братской могиле в осажденном Ленинграде. В незнакомом селе у колодца я принял чужую мама за свою. Видимо, у всех матерей есть величавое сходство. И если одна мама не может придти к раненому отпрыску, то у его изголовья становится другая.

Мать. Мамочка…

В детстве мы просто принимаем от мамы Юрий Яковлев Сердце земли жертвы. Всегда требуем жертв. А то, что это безжалостно, узнаем позднее — от собственных деток.

"Золотые деньки" не вечны. На замену им приходят "грозные деньки", когда мы начинаем ощущать себя самостоятельными и равномерно удаляемся от матери. И вот уже нет прелестной дамы и малеханького рыцаря, а если он Юрий Яковлев Сердце земли и есть, то у него другая красивая дама — с косичками, с капризно надутыми губками, с кляксой на платьице…

В один из "грозных дней" я пришел из школы голодный и усталый. Бросил портфель. Разделся. И сходу за стол. На тарелке лежал розовый кружок колбасы. Я съел его одномоментно. Он растаял Юрий Яковлев Сердце земли во рту. Его вроде бы и не было. Я произнес:

— Не много. Желаю еще.

Мать промолчала. Я повторил свою просьбу. Она подошла к окну и, не оглядываясь, тихо произнесла:

— Больше нет… колбасы.

Я встал из-за стола, не сказав спасибо. Не много! Я шумно прогуливался по комнате, грохотал Юрий Яковлев Сердце земли стульями, а мать все стояла у окна. Я пошевелил мозгами, что она рассматривает что-то, и тоже подошел к окну. Но ничего не увидел.

Я хлопнул дверцей — не достаточно! — и ушел.

Нет ничего более ожесточенного, чем просить у мамы хлеба, когда его у нее нет. И негде взять. И она Юрий Яковлев Сердце земли уже дала для тебя собственный кусочек… Тогда можно рассердиться и хлопнуть дверцей. Но пройдут годы, и стыд настигнет тебя. И для тебя станет мучительно больно от собственной беспощадной несправедливости.

Ты будешь мыслить о деньке собственного позора даже после погибели мамы, и эта идея, как незаживающая рана, будет то стихать Юрий Яковлев Сердце земли, то просыпаться. Ты будешь находиться под ее тяжеленной властью и, оглядываясь, скажешь: "Прости!" Нет ответа.

Некоторому шепнуть милосердное слово: «Прощаю».

Когда мать стояла у окна, ее плечи немного содрогались от беззвучных слез. Но я этого не увидел. Я не увидел собственных апрельских следов на полу. Не расслышал хлопнувшей двери.

Сейчас Юрий Яковлев Сердце земли я все вижу и слышу. Время все отдаляет, но оно приблизило ко мне сей день. И многие другие деньки.

Прости меня, родная!

В старенькых избах с потемневших образов глядит дама с ребенком на руках. Печальная, задумчивая, улыбающаяся, озабоченная, счастливая, злосчастная. Это не иконы, это портреты матерей — многих, живых и живущих Юрий Яковлев Сердце земли.

Я много знаю о подвигах дам: выносивших с поля боя покалеченых бойцов, работавших за парней, отдававших свою кровь детям, идущих по сибирским трактам за своими супругами. Я никогда не задумывался, что все это имеет отношение к моей мамы. К тихой, робкой, обыденной, озабоченной только тем, как Юрий Яковлев Сердце земли прокормить нас, обуть, уберечь…

Сейчас я оглядываюсь на ее жизнь и вижу: она прошла через все это. Я вижу это с запозданием. Но я вижу.

Я шел под умопомрачительно голубым, лазуревым небом — откуда в северном городке берется такая лазурь? И здесь появилась низкая черная облако с наточенными краями. Она перевалила Юрий Яковлев Сердце земли через дома и стремительно пошла на бреющем полете. Мне в лицо умирало льдом.

В последующее мгновение я оказался запутанным в белоснежную ледяную сетку. Я не мог из нее выпутаться, только отбивался руками, силился порвать ее. А вокруг все гудело, стонало, кружилось. Жесткая ледяная крупа лупила в лицо, секла по рукам Юрий Яковлев Сердце земли. И вдруг в сетке сверкнуло желтоватое помутневшее солнце попалось в сеть! Раздался удар. Солнце погасло. Это было не солнце, а зимняя молния, гроза со снегом.

Облако все двигалась вперед. Она обвила ледяными сетями весь город. И тянула его за собой, сбивала с ног упругими нитями. Опять вспыхивало солнце Юрий Яковлев Сердце земли и опять угасало. В городке стоял сухой грохот.

Новенькая вспышка высветила надпись на стенке дома:

"Эта сторона более небезопасна при артобстреле".

Я перебежал на другую сторону.

На Пискаревском кладбище зеленеет травка. На Пискаревском кладбище огромные могилы. Огромные, общие, заполненные народным горем. Тут похоронена моя мама.

Документов нет. Свидетелей нет. Ничего нет Юрий Яковлев Сердце земли, за что можно было бы зацепиться любознательным мозгом. Но нескончаемая сыновья любовь обусловила — тут. И я склонился к земле.

Я глажу рукою травку Пискаревского кладбища. Я ищу сердечко мамы. Оно не может истлеть. Оно стало сердечком земли.


yuzhnaya-amerika-shpargalka.html
yuzhnaya-koreya-i-tajvan-referat.html
yuzhnij-forpost-leningrada.html